1. Любезный читатель, добравшийся до сего места, мог заметить особое внимание, которое уделено в трактате христианству и связанным с ним сюжетам. Это не только пристрастный взгляд русского человека, но и вполне логичная закономерность. К концу I-го тысячелетия н.э., что на востоке бывшей Римской империи, что на западе уже сложился тот переплетённый тип общества, где мирское и сакральное начала оказались взаимными институциями, враждующими и опыляющими друг друга. По итогу в этой долгой состязательной борьбе победила светская организация, подчинившая и отдалившая от себя организацию религиозную. Но вплоть до момента современности акт восстания неминуемо увязывался с атакой на господствующую религиозную институцию, выражаясь в форме ереси, ибо главной темой оставалась тема спасения души. Из-за переплетённости атака на религиозную институцию означала атаку на мирскую институцию, то есть на обыкновенную власть. Вопрос о таинствах, о нищете священства, о необходимости самого священства рушил всю досовременную властную архитектуру. Всевозможные лолларды и табориты, по своему взыскующие христианского спасения, были предшественниками революций Нового времени. Отсюда известное замечание историка Жюля Мишле: «…я все равно вижу на исторической сцене только два великих фактора, два принципа, двух актеров, два действующих лица: Христианство и Революцию... Революция продолжает Христианство и противоречит ему. Она есть наследница Христианства и в то же время его противница». В современности, когда христианство и его попутчики вроде Далай-ламы оттеснены не просто от власти, а уже даже от непосредственного религиозного переживания, атака на сакральную институцию не означает удара по нервам власти. Но вот позиция, откуда наносился этот удар, всё ещё что-то значит. Это сектантская, милленаристская, хилиастическая позиция, откуда, например, явилось Исламское Государство. В болото современности вдруг бухнулся чёрный камень Каабы. Что-то подобное, но с обратными знаками, требуется найти стелющемуся под землёй грибничеству. Свою потаённую верующую позицию. Пусть она будет крошечная и незаметная, как грибная лапшица, но она хотя бы будет, а там уже что прорастёт – то прорастёт. В конце концов, даже великая Орегонская грибница, простирающаяся на много гектаров, когда-то началась с маленького мицелия. Как говорится: «Не ищи Рима, ни Иерусалима, ни больших собраний. А где два да три, тут и я».

2. Идеальным грибничеством является секта. Её этимология таится, что сразу намекает на особые отношения. С одной стороны есть латинское слово «secare», то есть отсечение, но есть и «sequi», то есть следовать за кем-то. В современности востребованней первый вариант, когда секту определяют как часть, отсечённую от целого и пытающуюся это целое подменить. А вот в римских и даже ранних христианских текстах слово «секта» означало «путь», «учение» и было лишено отрицательных свойств. Целый ряд авторов – от Цицерона до Апулея использовали понятие «секты» в понимании школы, пути, учения, а Тертуллиан в знаменитой «Апологии» прямо называл Церковь сектой: «Вот история и точное время появления нашей секты вместе с её Учредителем и присвоенным ей именем». Негативное значение слово «секта» получило лишь с укоренением внутри христианства первых масштабных ересей. При этом интересно, что названия ересей не всегда соотносятся с их содержанием. Арианство не так уж сильно похоже на учение самого Ария, а несториане вовсе стояли в стороне от идей Нестория. Обвиняющая институция постоянно смешивала ереси и людей, делая это для обезоруживания недовольства, которое теперь «вело» прямиком в ад. Пока же «секта» использовалась латинянами для адекватного перевода греческого слова «ересь» («αἵρεσις»), которое поначалу тоже понималось лишь как школа, учение. Современное понимание секты закрепил в ходе Реформации Мартин Лютер, окончательно отделив понятие ереси от секты. С тех пор самыми известными сектами в мире стали секты протестантские. Увы, зачастую сектантство протестантского типа, вроде штундизма, методизма, баптизма сводит парадоксальную природу христианства к набору понятных житийных правил. Не сквернословь, займись трудом, на людях не сморкайся – копи приданое для подрастающих деток. Вместо глухого знаменного распева весёлая песенка с хлопками, которая расскажет, как надо жить. Улыбочки, пиджачки. Пользователи сделали из христианства логарифмическую линейку, по которой можно измерить свой рост, и эти насечки понятные, чернильные: не выпил – вот тебе сантиметрик, прочитал десять молитв – отмерь два деления. Вместо абсурдности Тертуллиана получается брошюра о том, как спасти свой коровник. Христианство превратилось в группу моральный кодекс. Но можно вспомнить и десятки примеров коренного протестантского поведения. Такие секты взрывали, убивали, стреляли, сжигали и отравляли себя и других ради некой трансцендентальной мнимости. Самым известным примером стала «Ветвь Давидова» Дэвида Кореша. 28 февраля 1993 года она приняла первый бой с Надзором Антихриста, который, в лице американского Бюро по контролю за оборотом алкоголя, табака, огнестрельного оружия и взрывчатых веществ понесло существенные потери: четверо убитых и шестнадцать раненых спецназовцев. Началась пятидесятидневная осада ранчо «Маунт Кармел», которая закончилась броском бронетехники и пожаром, в котором погибло около восьмидесяти сектантов. Сбылось пророчество Дэвида Кореша об огненном вознесении на небо.

3. Необходимо уточнить, что речь пойдёт не о выхолощенных протестантских сектах или сектах, где Бога ублажают переписанной квартирой, а о той совокупности культурной, экономической, религиозной жизни, которая противостоит господствующей институции или современности вообще. Институция это тоже важный латинский термин, который можно понять, как «устройство». В случае религиозной институции, её задача заключается в структурировании, упорядочивании религиозного опыта, который становится официальным, обязательным для всех. Так институция, то есть некая вертикальная структура, официальный орган-толкователь, отождествляет религию исключительно с собой и лишает такого права всех остальных. Институции доступны какие-то трансцендентные откровения, которые не доступны другим, на основании чего она и регулирует общественную жизнь. Например, в случае Церкви, это апостольская преемственность благодати. С точки зрения институции такой привилегии больше нет ни у кого. Точно также, с точки зрения институции, любой религиозный опыт, находящийся вне её, есть не настоящий опыт, а прелесть, что-то неправильное или, в нашем случае, сектантское. Секта всегда оппонирует институции, а институция оппонирует секте, при этом они неизменно опыляют друг друга, изменяют и дополняют. Так, Рогожин в «Идиоте» на вопрос об отце, не был ли тот старообрядцем, отвечает: «Нет, ходил в церковь, а это правда, говорил, что по старой вере правильнее. Скопцов тоже уважал очень». Художественная деталь подмечает некую соприкосновенность одного в другое, выраженную, например, в одновременном почитании никонианами и староверами иконы «Всех скорбящих радость». С другой стороны, синодальный епископ Филарет Дроздов (1782-1867) топил камин изъятыми старообрядческими рукописями, а в некоторых поселениях, где проживали одновременно никониане и старообрядцы, последние ставили на двери две скобки – для своих и чужих. Дверь же в дом никонианина старовер открывал не иначе как через тряпочку, из-за чего никониане сложили пословицу: «За скобку тряпкой, а за хуй целой охапкой». Всё вместе эти старообрядцы, скопцы, хлысты, духоборы, субботники, безсмертники, пашковцы, бегуны, голгофские христиане, секты выдуманные миссионерами и настоящие являлись ядром русского религиозного разномыслия. В нём сокрыта масса значений. Даже в современности это целый неизученный пласт, мифологизированный и по-прежнему оставляющий много вопросов. По счастью, на все из них ответить не получится – великое русское сектаторство прервалось, похоронив средь мха свои брусничные тайны.

4. По подсчетам этнического испанца И.П. Липранди (1790 –1880) –, российского имперского чиновника, занимавшегося делами Раскола, в середине XIX века из населения в шестьдесят девять миллионов только старообрядцев было шесть миллионов. Но государственный учёт не мог точно учесть количество сектантов и староверов, как по причине того, что они таились, притворяясь синодальными верующими, так и из-за нежелания признавать реальный масштаб проблемы и при этом раздувании её же. Правительственная комиссия вместе с Сергеем Аксаковым, отправленная в 50-х гг. ХIХ века в Ярославскую губернию, выяснила, что там почти в сорок раз больше раскольников, нежели по списочной численности. Хотя надо уточнить, что миссионеры записывали в «сектантство» всякое отклонение от институциональной нормы. К 1903 году государственная статистика ограничилась цифрой 2,1 миллиона для старообрядцев и сектантов всех видов. Другой, общественно-народнический лагерь, наоборот завышал численность инакомыслящих. Экономист Александр Гершенкрон (1904-1978) оценивали число сектантов и раскольников в России до революции в одну треть населения. Создатель русского протонационализма, народник Иосиф Каблиц (1848-1893), насчитывал порядка 13-14 миллионов раскольников. Народники Николай Шелгунов (1824-1891) и Александр Михайлов (1855-1884) в 1861-ом оценивали число сектантов, не признающих царя, примерно в девять миллионов. В 1867 году Николай Огарев, друг Герцена, писал, что почти половина населения, так или иначе принадлежит к раскольникам. Максимальные значения доходили до 20 миллионов (у А.Милюкова) и у Владимира Бонч-Бруевича, который в 1924 году в «Правде» утверждал, что около 35 миллионов населения СССР принадлежит к сектантам. На сей счёт исследователь Раскола Алексей Пругавин (1850—1920) ещё в XIX веке заметил: «Наша статистика раскола и сектантства, без всякого преувеличения, всегда была в самом жалком состоянии». Столь соблазнительные цифры не могли не удержать русское революционное движение от попыток всполошить скрывающееся от современности сектантство.

5. В русской традиции проще найти мыслителя, который не затрагивал темы сектантства и милленаристских идей, нежели перечислить тех, кто писал о них. Социологи Михаил Агурский (1933-1991) и Мануэль Саркисянц (1923-2015) в своих работах создали чёткий оттиск русской культуры, которая дрожала от накапливающегося в ней хилиазма, пока спасительный нарыв не лопнул в 1917 году. Есенин, Блок, Белый, Достоевский, Толстой, Гумилёв, даже Пушкин с Шамаханской царицей, всё и все, так или иначе, затрагивали, писали, мыслили грядущее преображение в религиозных или квази-религиозных терминах. Вот что писал историк Ганс Мюлештейн (1887-1969): «Это загадочное, иррациональное настроение, соединяющее то, что, кажется несоединимым, настроение, которое в наш век стало сугубо русским (если речь идет о ВСЕОБЩЕМ духовном устремлении) – ожидание блаженства, стремительно охватывающее народные массы, – это хилиазм – психологически – в самом широком смысле этого слова… И если справедливо, что не будь Ленина, большевизм не был бы возможен в России, то верно и другое: без христианского хилиазма ни большевизм, ни Ленин не попали бы в анналы истории!». Даже у предельно материалистических большевиков были найдены хилиастические корни, уходящие к гуситскому стилю мышления. Об этом писали Рене Фюлёп-Миллер (1891-1963), Эрнст Блох (1885-1977), Николай фон Бубнов (1880-1962), в цитировании которых можно навсегда утонуть. «Ленин-юрист с духом хилиаста… воплотил трудом целой жизни хилиастическое видение революции в практическую организованную форму». Собственно, Октябрьская революция имела неожиданное религиозное, мистическое, эсхатологическое измерение. Эсеровский террорист Егор Созонов, убивший министра МВД Плеве, происходил из старообрядческой семьи: «Мои революционные социалистические верования слились воедино с моей религией... Я считаю, что мы, социалисты, продолжаем дело Христа, который проповедовал братскую любовь между людьми... и умер как политический преступник за людей... Требования Христа ясные. Кто их исполняет? Мы, социалисты, хотим исполнить их, хотим, чтобы царство Христово наступило на земле... Когда я слышал, как мой учитель говорил: “Возьми свой крест и иди за мной”... Не мог я отказаться от своего креста». Иван Каляев также был христианским мистиком, бросающим бомбы для того, чтобы к Богу приблизиться: «Слушай, ведь если любишь, много по-настоящему любишь, можно тогда убить, или нельзя?». Дворянка-террористка Мария Беневская по словам Бориса Савинкова была: «Верующая христианка, не расстававшаяся с Евангелием. Да и сам «гуру» террора пытался найти ответ на кровавый вопрос в православной вере, куда его подвела чета Мережковских. Даже Карл Каутский, ища предшественников социализма, и тот написал: «Нигде оппозиционные секты, порожденные христианством, до самой реформации включительно, не могут встретить столько понимания и интереса, как в России, в которой и доныне еще существуют религиозные секты, носящие такой же характер. То, что для нас в Западной Европе представляет собою только исторический интерес, — то в России является средством для уразумения известной доли настоящего». 

6. В литературе, посвящённой связи русских революционеров с миром сектантства, обычно рассказывается о попытках навести между ними мосты. Особняком идёт соратник Владимира Ленина Владимир же Бонч-Бруевич, который хотел перестроить коллективистскую экономику на сектантский лад и даже добился в 1921 году публикации в Наркомземе следующего воззвания «К сектантам и старообрядцам, живущим в России и за границей»: «Все сектанты и старообрядцы, желающие поселиться на свободных землях, в бывших имениях или Совхозах, приглашаются немедленно уведомить об этом комиссию». На деле, как отмечала Вера Фигнер, попытки сжиться с сектантством оказались фикцией, которую яро исповедовала интеллигенция, а не народ. Василий Кельсиев, проведя полтора года в Тульче (Румыния) средь сектантов, писал: «Секты наши не носят в себе ничего революционного, наши сектанты – верноподданные до конца ногтей, хоть подчас и считают государя антихристом, а чиновников ангелами сатаны. Просто народ наш на бунт против царской власти не пойдёт. Даже русский выходец, бежавший в Турцию или за веру или от каторги, и тот в глубине души – верноподданный государя». Безпоповец Павел Прусский в беседе с Кельсиевым прямо заявляет, что миром правит духовный Антихрист, распылённый, как Спектакль Ги Дебора, на что Кельсиев подталкивает старообрядца к вооруженной брани с Антихристом – «нынешние последние времена верные будут на антихриста брань вести». Казалось бы, логика: раз Антихрист, значит последние времена, а раз последние времена, пора на брань, но Павел Прусский вычеканивает типичную и не изменившуюся с тех пор фразу: «Духовное духовным, а мирское мирским; кесарево кесареви, а божие богови. Мы и ведём с ними брань, где веры коснётся, а в мирские дела их мы не мешаемся. В житиях нет примера, чтобы христиане бунтовали, да и святые отцы тому не учат». Вот о такую позицию и спотыкались все русские попытки революционизировать староверие с сектантством. Русские народники не понимали, что, в сущности, единственным социальным институтом, мириться с которым никак не хотели староверы – это синодальная церковь. С государством, армией, чиновничеством, документами, полицией староверы, особенно поповцы, вполне могли найти компромисс. Хотя и не сказать, что староверие при этом было таким уж мирным.

7.. С 70-х гг. XVII и до начала XIX века самоказнения староверов унесло до двадцати тысяч жизней. Только в двух самых больших гарях в Палеостровском монастыре (1688 и 1689 годы) погибло три-четыре тысячи человек. В одном из самых значимых староверческих сочинений, «Винограде российском» Семёна Денисова, сказано, что мученик в огненном срубе не жарится, а превращается в сладкий, запечённый каравай, который подадут самому Господу: «в срубе сожжением яко хлеб сладкий испекся, на бессмертную и всепречудную трапезу, пресветлого небесного пира, бессмертному царю возлагается». Когда Аввакум прослышал о первых кострах на Волге, то с умилением заявил: «Русачьки же, миленькия, не так! – во огнь лезет, а благоверия не предает...»; «так же и русаки бедные, пускай глупы, рады: мучителя дождались; полками во огнь дерзают за Христа Сына Божия – света». Практика русских самосожжений оставила удивительный пример социального праздника. В 1750 году в деревне Бурмистово, что в районе Ишима, собрались сжигаться старообрядцы. Вызванные солдаты попытались вызволить людей из горящего дома, но без толку. Вдруг на крыше горящего дома появились какие-то фигуры, которые «начали бросать в народ серебряные монеты, тетради, платье, старопечатные книги, приговаривая: “Поминайте нас и спасайтесь сами!”». Потаённый русский потлач. Тем самосожжений сама по себе является коренной, но она напрямую связана с вооружённым восстанием. Для самосожжения старообрядцы возводили специальный згорелый дом. Это крепкое четырехугольное строение, в которое можно было зайти, прочно запереться и сгореть. У него были крохотные окна и иногда выход на крышу. Дом всегда строился так, чтобы его нельзя было сходу взять штурмом. Маленькая крепость обкладывалась соломой, льном и горючими материалами. Не брезговали старообрядцы и порохом, который порой детонировал и вместо самосожжения случался самоподрыв. Это ведь, по меньшей мере, удивительно – XVII век, а верующие делают из обыкновенного сруба гремучую бомбу, русскую шахид-избу. Старообрядцы редко собирались сдаваться без боя войскам, спешащим предотвратить гарь. Для этой цели в згорелый дом приносилось оружие – бердыши, копья, ружья, пищали, рогатины. Это, разумеется, требовало определённых средств. Поэтому в 1687 году на реке Тегени, что в Сибири, староверы ходили грабить на большак: «К большой дороге выходят, и людей бьют и грабят, и платье отнимают». Даже Выговская обитель конца XVII века, будущий крупнейший культурный центр старообрядчества, готовилась сжечься в последние времена и запасла немалый арсенал для битвы с Антихристом. Вооружённые староверы порой захватывали монастыри, принадлежащие никонианам, как, например, было с Палеостровской обителью. Когда стрельцы, прикрываясь возами с сеном, пошли на штурм, то попали в ловушку – староверы заранее вморозили в лёд косы-горбуши. Разгром атакующих довершил прицельный огонь осаждённых старообрядцев из пищалей. В 1738 году при сожжении в деревне Щадрино старообрядцы сначала вступили в бой с солдатами, а потом убили себя. В 1742 году в деревне Лепехиной Томского уезда казаки и драгуны штурмовали згорелый дом, превращённый в настоящую крепость. Она была обнесена рвом и валом, из-за которого стреляли староверы: убили двоих и одного казака утащили к себе. Похожий случай случился под деревней Мальцево, что возле Барнаула: ночью староверы совершили вылазку в стан осаждающих, захватили двоих казаков и сожглись вместе с ними. Известно, что в 1756 году двое казаков из числа осаждающих (!) згорелый дом перебежали в Чаусский острог и добровольно сожглись с людьми древлего благочестия. Тем не менее, это всё спорадическое насилие, которое так и не стало у русских староверов доминантным. Их корневизм пророс в духовную, а не социальную сферу. Да, были восстания со старообрядческими элементами, был Стенька Разин и Емелька Пугачёв, была долгая оборона Соловецкого монастыря, но по сравнению с религиозными войнами Европы это незначимые движения. Русские староверы почти поголовно предпочли духовную, а не вооружённую брань Антихристу. Причина в том, что государство эффективно отсекло от низового движения протопопов, крестьян, купечества и казаков боярскую знать. Епископ Павел Коломенский, который единственный из архиереев открыто не принял реформу патриарха Никона, таинственно погиб в 1656 году. Позже светская власть избавилась и от самого Никона, который сделал своё дело по реформированию Церкви, и та окончательно подчинилась государству. Религиозная оппозиция оказалась лишена светского покровительства, а гари пожгли самые непримиримые низовые корни. Староверы слишком долго считали, что всё дело только в Никоне, только в Алексее Михайловиче, ругать которого Аввакум начинает только перед его смертью. Новому царю Аввакум точно также пишет письма с мольбами вернуть старую веру. Тогда как дело было в государстве, иначе, нежели в Европе, подчинившего себе церковь. Этот процесс был менее кровавым – ибо от староверия отсекли знать – но более протяжённым, ибо книжники заняли интеллектуальную оборону. По итогу это привело староверов к многообразной потаённости – к удивительной пёстроте толков и сложным духовным исканиям.

8. Одна из многих интеллектуальных заслуг старообрядчества – разработка сложной концептуальной природы Антихриста. Совокупность текстов Священного Писания и Священного Предания полагает, что со временем (когда – точно неизвестно), произойдёт воцарение Антихриста, которое завершится вторым пришествием Христа и Страшным Судом. Основа этой эсхатологической программы описана в Апокалипсисе Иоанна Богослова. Отличие эсхатологии непримиримых староверов в том, что пришествие Антихриста это не дело отдалённого будущего, а оно уже случилось. Староверы уже живут в мире, полного ужаса и несправедливости. Вопрос в том, какова природа сущего зла. Есть три основных подхода. Чувственный Антихрист – существо плотское, конкретное воплощение абсолютного злоправия. Это следствие буквального понимания священных текстов, не допускающего их абстрактное толкование. Такой точки зрения в основном придерживаются староверы-поповцы. Антихрист понимается как персона, например, Пётр I. Это наиболее характерный для христиан взгляд на воплощение полного зла. В разные эпохи «чувственным Антихристом» считали Нерона, Аттилу, Наполеона. Духовнопонимающие староверие с неким «презрением» смотрит на чувственников. Современный философ-старовер Андрей Щеглов пишет: «В наше времена писать о чувственном антихристе – это значит показать всем собственное духовное невежество. В древнем православном представлении Антихрист есть нечто мысленное, отвлеченное. Хотя в Писании антихрист и изображается как наделенный человеческим образом – “сын погибельный”, на самом деле антихрист не имеет плотского образа отдельного человека. Антихрист – вся совокупность последнего и окончательного нечестия». Концепция духовного Антихриста, наоборот, соответствует иносказательной, метафоричной трактовке основ христианства. Это не какой-то человек, а разлитое во всём неверие, тотальность, не ограниченная ни истинной верой, ни границами государств. Духовный антихрист везде, всюду, скребёт за дверью, под сердцем, в воде, воздухе и особенно в господствующей церкви. Такое понимание природы зла распространено у староверов-беспоповцев. Концепция духовного антихриста гораздо масштабнее чувственного, потому что в данном случае нет ни войны, ни вражеских батальонов. Но самая сложная идея третья, последняя. Расчленённый или разделённый Антихрист – концепция постепенно воплощающегося зла, которое приходит на землю частями, проявляется сквозь определённых людей. Самым жутким Антихристом будет последний. Это наиболее трудная для понимания тема христианских эсхатологических представлений. Рассмотреть «расчленёнку» можно на примере сочинений основателя толка бегунов-странников Евфимия (1741/1744-1792). В своей теории он сочетал все три концепции Антихриста: духовную, чувственную и расчленённую: «Апокалипсический зверь – есть царская власть, икона его – власть гражданская, дело его – власть духовная».

9. В переработанном сочинении «Титин» Евфимий отвечает на вопросы поповца, который доказывает наличие чувственного Антихриста. Евфимий парирует, что в широком смысле антихристом можно назвать любого противника Христа, неверующего человека, который творит зло. Но если говорить об Антихристе настоящем, то нельзя понимать его, как отдельного человека – не по Сеньке шапка: «не есть существа телеснаго той». Соответственно, Антихриста следует понимать духовно. Но, как любая нематериальная субстанция, он проявляется в материальном мире через действия определённых людей. Евмифий сравнивает это с сосудом, наполняющимся водой. Никто, даже праведники, не избегают влияния тлетворного духа. Корневизм Евфимия в том, что он не уравнивает значение зла, а считает, что тот, кто забрался в бренном мире повыше – иерархи, цари, чиновники, тем и Антихрист владеет больше, полнее, глубже, потому что возможность творения зла у сильных мира сего несравненно больше, чем у крестьянина или инока. Образ Антихриста состоит из трёхчлена: «икона зверская», «телеса демонския», «трупы мертвыя». Евфимий расшифровывает, что первый образ – это чиновники, государство, воинская и гражданская власть. Телеса демонския – это представители официальной церкви, обладатели синодальных чинов и духовных званий. Трупы мертвыя – это мы с вами, дорогие друзья. Весь народ, все неверующие и верующие, которые поклоняются лживым ценностям. У Евфимия вообще очень своеобразная концепция Антихриста, которая не укладывается в привычный староверческий ряд. Он полагает, что Антихрист периодически проявляется в мире еще с евангельских времён, наиболее полно господствуя в том человеке, который имеет высшую власть. Но, добавляет бегун, нынешний, «последний» Антихрист наиболее страшен: «А во дни последняго Антихриста (и отступления) аки потоп некии всемирныи явится всюду, вси отоцы по вселенней, сиречь церкви святыя, нечестивою ересию облияющии или обдержащии...». То есть расчленённый Антихрист это дух, проявляющийся в действиях людей, причём, чем выше они по иерархии, тем сильнее сидит в них зло. Вот с чем нужно бороться. Боишься? Боишься… Как там говорил Аввакум: «А в огне то здесь небольшое время потерпеть. Боишься печи тои? Дерзай, плюй на нее, не бось! До пещи страх-от, а егда в нее вошел, тогда и забыв вся».

10. В декабре 2015 года в Петербурге было задержано двое молодых людей, обвинённых в покушении на полицейских. При допросе парни объявили, что считают государственные органы порождением антихриста, утвердившегося в мире. Антон Головырцев и Никoлай Мотовилов, которым не было и тридцати, являлись сторонниками безпоповских согласий старообрядчества. Парни не были прихожанами каких-либо петербургских общин, но симпатизировали крайним толкам старообрядчества, особенно бегунам. Отсюда и несообщение с общинами – тот, кто в XVIII веке сделал странников согласием, инок Евфимий, крестил себя сам, чем порвал с остальным безпоповством. Вслед за Евфимием бойцы полагали, что в мире утвердился духовный антихрист, а значит отравлено всё – церкви, власти, иерархии, деньги. По версии следствия, с помощью артиллерийских мин они два раза попытались подорвать посты ДПС. Один из якобы террористов, Антон Головырцев, воевал в 2014 году за ДНР. В 2018 году Антон Головырцев и Николай Мотовил получили почти по двадцать лет заключения каждый. Произошедшее нехарактерно для некогда бурной сектантской России, но, тем не менее, показательно. Староверие, соединившись с современностью, может родить вот такой вот самостоятельный мицелий, который до всего дошёл своим умом. Это, конечно, новый путь развития неформального фундаментализма – сетевой, самостоятельный, неканонический, одиночный, сектантский, но, главное, не апеллирующий к институции, империи, монархии и царям. В мире восторжествовал духовный антихрист и всё тут. Чуть ли не впервые в современной России подпитка неформального фундаментализма проистекала из старообрядческой литературы XVII-XVIII веков.

11. Там, где брендовые отношения производятся слабее – в полупериферии и на окраинах – их участники подвергаются меньшей объективизации. Американский сектант всегда поляризован, он часть страшилок, политического цикла, наглядности, Надзора. В европейской полупериферии с этим легче: у разногласников ещё есть место, где потоптаться. Полупериферийный Надзор обращает всё внимание на пользовательских сектантов: тоталитарных мошенников, протестантов, исламистов, примитивных саентологов, иеговистов и им подобных. Никто не ожидает, что выступление против Спектакля может состояться с позиции, которой как бы и нет. Она отсутствует. Незамечена. Грибничество тайно проросло под асфальтом и попыталось проломить его. К тому же случай Головырцева и Мотовилова показывает, как изменяются концептуальные границы «староверия»: потаённая вера XVII, XVIII, XIX и XXI веков различается достаточно сильно. Для грибовидных структур характерны ползущие по сторонам изменения: многие безпоповцы ушли от дониконовской Церкви дальше, чем современные никониане. Чего только стоит отсутствие церковной иерархии и попытки как-то заменить её или обойти. Логически верная экклесиологическая позиция до сих пор остаётся у немногих безпоповцев вроде нетовцев: Церкви без иерархии не бывает, если же передача благодати прервалась – нет и Церкви, что в такой ситуации делать непонятно, а значит остаётся молиться и уповать на Бога. Всё. Так сектаторство отдаляется от того момента, когда оно отпороло себя от институции и пересадило в грунт. При этом оно совсем не обязательно профанируется, ибо по-прежнему образует микоризу с абсолютом. При таком подходе сектантство может принять самые запутанные формы, дойти до того, что ранее для них выглядело бы странным, невозможным, но при этом не отслоиться в пользовательское представление.

12. Былую разветвлённость русского сектантства уже не объять. Оно исчезло вслед за уничтоженной общиной, оставив таиться по городам и лесам немногих выживших разномысленников. Сектантство, применительно к русским и России, не раз становилось концептом, в который бы выделяли особое эссенциальное качество. Им пытаются наделить российскую жизнь вообще или какую-то её отдельную часть: вольнодумие, угрюмость, отстранённость. Эти понятия и эти стороны многочисленны, может быть вообще бесконечны. Обсуждать их интересно и полезно, но это, всё же, отвлекает от главного. Сектантство – это не способ экзотично провести время и не возможность с кем-то повоевать. В первую очередь это независимая микориза с Богом, с тем великим принципом, которым означают свою жизнь.

13. Когда христианство пытаются превратить в инструмент Надзора (хотя многие пользователи воскликнут, что это и есть идеальный Надзор) или в политическую партию, террористическую организацию, инструмент насилия и социального – всё это ставит один очень важный вопрос – не теряется ли в таком случае абсолютная революционная истина христианства? Даже при самом поверхностном рассмотрении христианство оборачивается системой странных парадоксальностей, которые тут же сбивают с толку. Троица едина в трёх лицах, взаимоотношение природы и ипостаси которых не являются многобожием. Исус Христос является богочеловеком, чья человечность и божественность неслияны, но и несекомы. Новый Завет отметился перетряхиванием всех статусных социальных отношений, где безгранично могущественное существо приняло роль жертвы (что не ново), впервые показав парадоксальную силу всех слабых, гонимых и презираемых (что ново и вечно). При этом собрание Ветхого Завета, при всём упрощении, в общем-то, о том, как правильно молиться грозному племенному Богу, чтобы он даровал тебе коз и верблюдов. И это не разделить, это специально вместе. Намеренно. Бог, который посылает медведя, раздирающего детей, соседствует с Богом, убивающим себя за всех живущих, за всех ещё не родившихся и уже умерших людей. Да и вообще – ждали Царя во славе, который бы горами потряс, а пришёл пыльный плотник в компании маргиналов. Даже зародилось христианство среди евреев, которым суждено было стать самым ненавидимым и гонимым народом на Земле, но при этом христиане будущих веков (в том числе самые уважаемые из них) частенько оказывались искренними антисемитами! Кстати, вполне возможно, что настоящее христианство начинается тогда, когда человек понимает и принимает, что его придумали жиды. Даже верят христиане не в жизнь после смерти, а в то, что будет после жизни после смерти. Христианство – это тотальный необъяснимый парадокс, который только и может претендовать на сопричастность абсолютной невыразимой истине. Поэтому, когда христианство превращают в национальное язычество, упрощая до сонма местных святых, убивавших врагов на поле боя (Александр Невский, Владимир Святой), делают из него проект по правильному переделу земли, вешают на знамя, чтобы потом вешать инакомыслящих, это мгновенно убивает великий христианский парадокс – Бог умер, не умирая, не для того, чтобы храм стоял, как кулич на блюде – Бог умер ради приобщения людей к необъяснимой парадоксальности, через которую возможен выход в смысл, в трансцендентность, т.е. спасение как таковое. Следовательно, говоря о построении некоего сектаторства, оппонирующего господствующей институции, можно допустить чудовищную ошибку заземления, ритуалистики, мертвящей буквы. Ведь суть не в том, чтобы огородить национальный или религиозный выгон и даже не в том, чтобы, перегнувшись через забор, дать кому-нибудь по морде, а только и исключительно в такой позиции, которая имеет мочь помыслить целое. А сделать это, отмежёвываясь от парадоксальности, невозможно. Быть может, вся история христианства – это история борьбы тех, кто понимал его парадоксальную природу и стремился предельно расширить её, и тех, кто старался заузить Откровение – но не в обыденность (евангельские притчи как раз о вине и зерне, т.е. предельно обыденны, что снова парадоксально), а в природность и статусность. Тогда как христианство по своей природе есть полный отказ от статуса: терпящий несправедливость прав, но прав не в качестве воздаяния за побои, а лишь в том случае, если молится о том, от кого претерпевает, ибо трагедия не в синяках, а в том, что их заставило поставить. И это, конечно же, ещё один предельный парадокс христианства.

14. Мирская задача сектаторства в том, чтобы сохранить и продолжить парадоксы, имеющие мочь говорить о главном парадоксе. Иначе христианство превращается в утилитарный инструмент по добыче средств или отнятию жизни, что в свою очередь отнимает небывалое Откровение: гонимые поменялись местами с гонителями, но не отправили их на галеры или в тюрьму, а стали молиться об их спасении. Работать стоит с разрывом статусного круговорота, катакомбно возвращая себя к горсти праха. В условиях современности это означает отшельничество или безвестное состояние в нитях грибницы; это такая позиция, откуда не извлечь никакой прибыли, она даже не «нонконформистская» – она просто никакая, глупость одна, паста. В мире, где на социальные пособия можно пересмотреть все виды порнографии, человеку зачем-то предлагается отдалённое, замкнутое в одну сторону существование, проросшее в микоризу с абсолютом. Свобода в служении сама по себе создаёт вызов и сама по себе отдаляет. Достаточно встать в невыгодную позицию потаённого сектантства, как это сразу спровоцирует всех псов Надзора. Если в досовременности восстание против Церкви означало восстание против всей культурной и властной системы, то в современности достаточно попытки независимого существования в том виде, который кажется этой системе подозрительным и архаичным. И это также вызовет конфликт со всем миром, который незамедлительно постучит в дверь в виде какого-нибудь бюро по контролю неизвестно чего. Если современность обратилась в Спектакль, кружащийся в вихре псевдособытий, то восстание против него провоцирует сама попытка быть. Задействование в этом восстании оружия должно вызывать не этический или тактический вопрос, а размышления о том, как автомат Калашникова может обойти или вписаться в структуру христианских парадоксов. Понять это – та ещё работа. И проделать её придётся самостоятельно.

15. Староверы-безпоповцы давно спорят о природе Антихриста. Кто-то полагает её духовной, кто-то чувственной, кто-то разделённой. Под стать этому и различное представление о том, как следует интерпретировать Евангельские тексты. Одни считают, что понимать их нужно буквально. Таких людей безпоповцы называют чувственниками или буквенниками. Другие уверяют, дескать Священное писание и Предание трактуется иносказательно, сокровенно. Их именуют духовнопонимающими. Среди чувственников особо выделялся ревностный и по-своему остроумный человек – старообрядец с Енисея Афанасий Герасимович Мурачев (1916-2008). В своем обличении «ереси духовнопонимающих» Афанасий Герасимович в 1977 году написал довольное любопытное сочинение, позже напечатанное в старообрядческом журнале «Духовные ответы» за 1998 год. Жили-были два ложнодуховномудренных соседа. В Рожественском посте один сосед зашёл к другому, застав того за трапезой: «и как только порог перешагнул, так и напахнуло ему жареным мясом, и он, хотя с разсеянными мыслями, но положил три поклона, поздравил хозяина и трапезу его и мгновенно обратил взор на трапезу хозяина и видит – у него стоит на столе сковорода, а на ней зажаренная человечья нога». Ошеломлённый гость спрашивает, что же это такое и получает ответ: «Хвостовую часть от рыбы зажарил». На робкие намёки о человеческом происхождении ноги следует ответ: «Нет, я вижу тебя, что ты еще не совсем духовнопонимающий, а только исполу: ты разве не знаешь, кого Божественное Писание называет рыбой? Давай, раскроем Евангелие от Матфея, 13, стих 47, о неводе. Не думай, что это чувственный невод и для чувственной рыбы, нет. А также и от Луки, глава 5, стих 10. Исус Христос сказал Петру: не бойся, отселе будеши человеки ловя». Так, искажениями и мистическими намёками, духовнопонимающий доказывает собеседнику рыбью природу человеческой ноги, которая оказывается простой татарской породы: « За рекой татарин ночью выжигал извеску и потом заснул, а я подкрался и топориком стукнул по голове, и он перестал трепескаться, а потом приволок его домой». Проникая в потаённые, тем более потаённо-религиозные темы, следует избегать опасности «чувственников» и «духовнопонимающих». Это всё совопросничество, напрасная словесная плёнка, натянутая на вещи, которые не портятся от хода времени. Иначе придётся откушать духовной рыбы. А то и стать ею.