1. Пользователь – это последний шедевр капитала. Его совершенство настолько очевидно, что пользователь не боится признать себя таковым. Предыдущие разработки ещё встречались с внутренним сопротивлением, когда человек стыдливо отказывался считать себя потребителем или обывателем. Человек, оставаясь филистером, хотя бы не хотел себе в этом признаваться, а значит, у него был шанс на изменение. Но пользователь… пользователь – это звучит гордо. В том вся проблема.

2. Недостаточно сказать, что пользователем быть только лишь желанно. Потребители, сформированные второй половиной ХХ века, тоже выглядели весьма привлекательно. Мало кто мог устоять перед удобством стиральной машинки или автомобиля, так соблазнительно скользящего по рекламному проспекту. Потребление из роскоши, уничтоженной голодом и войной, стало насущным, биологичным, почти что вторым дыханием. Потребляли все. Даже профессора, поругивавшие общество потребления, жили во вполне себе комфортабельных кампусах, где даже молодость равномерно обновлялась раз в год. Притом они же писали, что не стоит понимать современное потребление, как банальную скупку и усвоение товаров. Потребление – это взаимодействие человека с отчуждёнными от него товарами и образами в страстном желании обрести смысл и содержание. Потребление началось не с товарного изобилия, а с образа этого изобилия, ставшего товаром. Желание желать не просто перестало быть постыдным, но и оказалось ступенькой той лестницы, которая вела в секуляризированный колбасный парадиз. Потребитель образуется тогда, когда начинает хотеть потреблять то, чего нет в товаре – чувство молодости в модной одежде, худобу в диетической газировке, справедливое общество на выборах. Потребитель кружится в нестареющем карнавале образов, убеждающих человека, что он тоже никогда не умрёт. Такой строй мысли подвёргся сокрушительной интеллектуальной критике, которая впоследствии выразилась в таком большом количестве зрелища, что потребление, оставшись как физический факт, мнимо скрылось из жизни. Демонстрировать потребление стало признаком дурного тона, над которым подсмеиваются в кассовом революционном кино. Тогда замаскировавшееся потребление отступило, чтобы вернуться в сверкающих одеждах статусных брендов.

3. Пользователя невозможно определить исходя из самого себя. Если бы он решил скрыться, его бы вряд ли удалось обнаружить. По счастью, пользователь прилюдно и даже с вызовом указывает на себя. Манифестация происходит через объект, к которому прикреплён пользователь: в широком смысле это бренд, а в узком его специализация – приложение, техника, программа, личность, в общем, что-то внешнее по отношению к самому определяющемуся. В этой связке пользователь перестаёт быть принимающим решение субъектом, блаженно доверяясь мощи владеющего объекта. Объект-объектная связь, подобная связи камня с камнем, становится возможной, потому что субъективная функция распылена не только во вполне реальном рабочем коде, но и в том невидимом общественном убеждении, согласно которому вполне нормально ловить сбежавших покемонов. В отличие от потребителя, которым владела вещь, пользователем владеет одержимость, прописанная в этой вещи. Потребитель прошлого, покупая третий, ненужный ему автомобиль, показывал, что он может позволить себе эту покупку, тем самым повышая свой статус. Пользователь имеет ту же мотивацию, но поступает тоньше: покупая телефон с новым функционалом, он действительно верит, что это даст ему новые возможности и сэкономит прежние. Именно потому, что программа расширяет возможности пользователя, как будто делая его мудрее и свободнее, он так радостно заявляет о том, что использует её. Никогда прежде раб так искренне не славил своего господина.

4. Пользователи так же, как автомобили, имеют ряд моделей. Пользователь градируется не по каким-то врождённым характеристикам, а по шкале рейтинга, относящегося к брендам. Пользователь обнаруживает себя, когда объявляет о наличии того, что владеет им. Процесс этого владения и есть пользователь. Естественно, пользователь никогда не признает, что он владеемый программой объект. Программу следует понимать как прописанный механизм действия, который может быть свойственен как технике, так и вроде бы живым людям. Пользователь наоборот будет утверждать, что программа предоставила ему новые возможности, требующиеся для самореализации. Так, боевые пользователи – футбольные фанаты, будут до сбитых костяшек доказывать, что шарфиковые побоища закалили их волю, а фанат рок-группы скажет, что под неё у него прошла вся молодость. То есть определение себя будет происходить через что-то внешнее, но это внешнее, будучи относительным, всё равно имеет в этой относительности абсолютную власть над владеемым объектом. Между относительной природой вещи и её абсолютной властью над пользователем очевидным образом проглядывает несовершенство сущности и её воздействия. Постаревшая рок-звезда неизбежно умирает, чем вполне искренне шокирует своих пользователей. Поэтому пользователь вынужден пребывать в процессе вечного обновления. Здесь он подобен коже. Она тоже вечно нарастает и облетает. Если бы пользователю хватило оперативной памяти, он мог бы жить в состоянии вечного листопада и вечной осени.

5. Пользователь рождается в отношении между собой и брендом, заключённым в какой-то вещи. Если в этой вещи, которую можно назвать одержимой, не присутствует стереотипизированная программа, мы не можем говорить и о наличии пользователя, ибо последнего создаёт бренд. Для появления пользователей товарная экономика и моментальная коммуникация должны была развиться до такой степени, чтобы сделать бренд таким же узнаваемым, как узнаваемо простое яблоко. Люди прошлых эпох тоже были знакомы с предшественниками бренда, например, клеймом кузнеца на доспехах, но эти знаки, прежде всего, выражали качество товара, а не его образ. Кроме того, эти знаки были узнаваемы лишь для ограниченных групп, и, подобному тому, как островки общества потребления можно найти ещё у древнеегипетских вельмож, всё пользовательское, что можно обнаружить в прошлых веках – это замкнутые группы дворцовых жителей. Даже массовое фабричное производство не могло произвести пользователей, потому что за одержимым товаром не поспевала коммуникация, которая бы перенесла эту одержимость на миллионы людей. О появлении пользователя можно с осторожностью говорить только начиная с 80-х гг. ХХ века, когда привычное потребление, исчерпав свой рыночный потенциал, отступило, чтобы вернуться, вооружившись новыми маркетинговыми программами.

6. Классическое общество потребления не заморачивалось с тем, чтобы внушить человеку его причастность к владению вещи. Достаточно того, что эта вещь уже была. Стандартизированная линейка советских товаров 60-70-х гг. ХХ века привела к абсолютной типизации жизни, наглядно показанной в «Иронии судьбы». Но для поколения, помнившего войну, стандартная квартира и её стандартная меблировка были настолько желанны, что их одинаковость не вызывала чувства отчуждения. Напротив, новое поколение желало разнообразия, фетишизировав товары потребления метрополии. Но в целом это был просто акт владения – человека вещью или вещи человека. Магнитофоны, телевизоры, банки из-под напитков или фантики оставались коллекционированием, повышающим статус владельца. Со временем конкурировать на этом поприще стало сложнее. Насыщенность владеемыми вещами стала критической. Пользовательская революция произошла тогда, когда было гениально предложено включить в производство вещи самого человека. Тот же холодильник работал сам по себе, достаточно было воткнуть его в розетку. Но вот уже рейтинг музыкальных звёзд не мог быть составлен без участия зрителя, которому приходилось вкладывать своё время и свой досуг в создание чужого статуса. Компьютер, включенный в ту же розетку, не работал сам по себе, а требовал оператора-человека, в симбиозе с которым только и мог что-то производить. Иными словами, произошла включённость, безусловно, включённость мнимая, но тут же ставшая невероятно востребованной и модной. Люди наконец-то получили чувство иллюзорной причастности к тому, что владело ими. На ошейнике вдруг загорелись разноцветные лампочки.

7. Пользователь убеждён, что он нужен своему бренду, потому что тот требует бесплатно и ежедневно вкалывать на него. Соцсеть благодаря «отдыху» пользователя, регулирует свои алгоритмы и ленты новостей; поисковики, обрабатывая запросы пользователя, подстраивают под него рекламу; звезда прислушивается к высказыванию пользователя, дабы тот продолжал оставаться платежеспособным; пользователи бьются друг с другом, чтобы выиграть право на отладку демо-версий компьютерных игр... Мир пользователя – это мир постоянного тестирования, перенастройки и замены, где пользователь трудится задаром и с невероятным воодушевлением. Будто миллионы человек усажены собирать Кубик-Рубика с миллионом граней. Головоломка не будет собрана, но сладостен сам процесс, как сладостно всякое зачатие. Отчуждение досуга перестало маскироваться под развлекательные программы и потребовало от пользователя ежесекундной, постоянной работы. Достаточно спуститься в метро, чтобы увидеть ряды неподвижных людей, чьи пальцы обслуживают псевдоженскую гладь телефона. Экономика Спектакля блестяще решила проблему своего усложнения. В обмен на ложное чувство причастности, бренды передали часть производственных функций самим пользователям.

8. Пользователь слагается из отношений с брендами, обслуживая которые, он вырабатывает чувство причастности к жизни. Пользователь – это мешок: что положишь, то и несёт. Смысл пользователя от начала и до конца заложен в процессе, а завершение этого процесса – цель и результат – пугают пользователя так же, как потребителей пугала ядерная война. Кошмар пользователя выразила бы совершенная модель телефона, которому некуда обновляться, или законченное произведение искусства, которому нечего подрисовать. Пользователю не нужна цель, потому что она предполагает конечность, и эта конечность уничтожит пользователя, ибо он весь состоит из процесса взаимодействия с брендом. Вечно длящаяся бесконечность, обновляющая саму себя – это и был бы во всём открытый пользовательский прибранный рай.

9. Взяв на себя простейшие домашние обязанности бренда, вроде составления списка своих предпочтений или тестирования точности геолокации, пользователь впускает одержимость в себя и делится собой с одержимостью. Она вываливается без отступов и пробелов, не оставляя возможности занять позицию и опровергнуть её. Тому, кто одержим, т.е. пользователю, это просто не нужно. Это следующая стадия идеологии. Отныне пользователь – в своём человеческом измерении – включён в измерение как цифровое, так и вполне реальное, но одинаково дополненное. Этот можно назвать сросткой. Сростка – это процесс совмещения человека с внешним придатком. Пользовательская сростка имеет начало, но практически не имеет конца. В себя можно вживить разные импланты, но прервать это сожительство можно только хирургическим вмешательством. Поэтому сростка не заканчивается, объявляя, что её процесс и есть конечная цель. Подобно тому, как в легендах герои попадают вод власть страшных артефактов, пользователи попадают под власть обнаруженных брендов. Они сращиваются с телами в новых существ. Их сущность уже пытались определить созданием полиморфных концептов. К примеру, ситуационистская «Теория девушки», изготовившая бесполый трафарет современника. Понятие девушки является не гендерным, а товарным и выражающим того безволосого современника, мышление которого завязано на лоток с сорочьими побрякушками. Девушка является покупательной единицей обществ фетишизированных товаров. Вновь, как в древнем Уруке, пропитание града поручено девкам. Имея сходство с «девушкой», пользователь обладает перед ней преимуществом: он не только сам покупает себе подарки, но и обнаруживается в обществах, лишённых передовых производственных отношений. Для возникновения пользователя достаточно далёкого мерцания брендов, влекущего даже диких людей на глубоководный неоновый огонёк. Кроме того, «девушка» в понимании «Тиккуна» концепт абстрактный, вписывающийся афоризмом во что угодно, тогда как пользователь, при схожей, размытости вполне определён и сильно отличается от того же потребителя или обывателя. Общее здесь лишь то, что каждый из них уверен в своей непогрешимости.

10. Сростку человека с брендами можно отследить по фотографиям ХХ века. В 20-30-е гг. на модной одежде в заметном количестве начинают демонстрироваться символы, отсылающие к какой-то идее и бренду. Например, свастика, вызванная к жизни соответствующими движениями, стала украшать модные женские платья и шляпки. Носитель дополнял, показывал собой марку, которой обладал. С развитием во второй половине ХХ века брендовых отношений ситуация изменилась. Свастика не исчезла из обихода, по-прежнему являясь маргинальным одежным знаком, но отслоилась в новое представление. Свастика всё чаще стала накалываться на части тела, порой на самое заметное из них – лицо, а также выбриваться на голове, становясь причёской. Из символа, дополняющего образ, она стала образом, дополняющим человека. В самом деле, что хотел сказать пользователь, который выбрил на голове свастику или наколол её же на бритой черепушке? Единство с соответствующей идеей? Но можно ли найти настоящих фашистов тридцатых, которые бы выглядели также? У них можно обнаружить татуировки на теле, спрятанном под одеждой и одежду, на которой нашита свастика – не более того. Даже на руке была идеологическая повязка, которую можно было снять, а не нечто, вшитое в форму. Но с причёской-свастикой всё иначе. Забрившийся пользователь показывает тем самым преданность этому знаку и тому, что он означает. Он сознательно помещает его на самое видное, неудобное место, которое не спрячешь, а только продемонстрируешь. Я верен принципам настолько, что их символ расположен у меня на лице. Но разве смысл фашизма заключается в самой свастике? Он ведь заключён в идеологию, догмам которой надо соответствовать. Разве причёска может указать на 1933 год или на расовую доктрину? Нет, это просто вызов, прикол, очерчивание, ещё одна лояльная грядка на поле бренда. Хотя сама по себе намеренно выстреженная голова не новость: в европейских Средних веках безумцам выбривали на голове крест. Этим же воспользовался Тристан, чтобы проникнуть в Тинтагель к любимой Изольде. Крест на голове притворщика безапелляционно указывал на помешательство, что открыло рыцарю дорогу к палатам королевы. Забритый под крест демонстрировал окружающим то, что владело им – недуг, юродство, душевный изъян, благодать Божью. Никто не показывал саму форму волос, но зато эта форма показывала то, что владеет человеком. То же самое и с великим множеством пользовательских причёсок: вопреки уверенности носителя они показывают кое-что другое. Не «стиль», «удобство» или «красоту», а то, что стало причиной их появления. Бренд перетасовывает предикаты: выражение становится истиной, а не истина должна иметь выражение. Индивид становится полем выражения бренда, подпадая под алчное желание демонстрировать своего хозяина.

11. Нет повода считать, что пользователь глуп или недостаточно образован. Он владеет языками, пальцами и голосом, являясь дееспособным заклинателем поисковых систем. Те просветили его. Знание пользователя отнюдь не верхушечное. Оно не скользит по волнам, как скользит по ним доска для сёрфинга, этот идеальный пользовательский предмет. Напротив, знания пользователя могут достигать глубины, с которой он и занимается просвещением через многочисленные образовачи. Фрагментарность знания свойственна пользователю так же, как и любому другому дитю моментальной коммуникации. Отличительная черта пользовательских знаний – это их зависимость от одержимой вещи, от бренда. Пользовательское знание конструируется по инструкции, приложенной к новой приблуде. Ошибка пользователя, даже если он рассуждает логично, в том, что рассуждает не он, а приложенная к его убеждениям программа. В отличие от идеологии или неявных атрибутов власти, формировавших человека так же, как косвенные налоги формируют казну, одержимость не определяет пользователя извне. Это не сторонний субъект, обладающий злой волей или намерено сконструированное знание, подло утягивающее на свою орбиту лёгкие земные тела. Пользователь выстраивает себя сам, более того, он искренне уверен, что самостроение и есть его первейший символ веры. Пользователь не замечает, что самостроение началось лишь тогда, когда он был вовлечён в притяжение какого-то бренда. И в этом бренде, ставшем частью пользователя, уже заложен определённый взгляд на мир. Пользователь срастается с системой координат, которая может лечь и на весьма обширные знания, но они всё равно упрутся в границы, заложенные чужой таможней. К примеру, «конфликт» консольщиков и обладателей персональных компьютеров. Какая разница, преимущество какого владения отстаивать? Сама природа конфликта смешна и ущербна. Но в то же время этот конфликт касается пользователя, ибо он действительно использует ПК или консоль. И ошибается он не потому что неправ, а потому что пишет свой ответ на воде. Пользователь опять угадал все буквы, но не смог назвать слово.

12. Знания пользователя формирует одержимость, переданная брендом. Она устанавливает границы, обрезающие лишние или неудобные знания. Например, фильм «300 спартанцев» по-манихейски разделил персов и греков на абсолютную репрессивную тьму и свободных добропорядочных людей. Это был один из первых «нарисованных» фильмов, поэтому картина ещё частично действовала напрямую, как идеологии прошлого. На правах мема она стала добровольно создаваться и распространяться в Сети, выражая пользовательский бренд демократии: абсолютно свободные греки дали отпор полностью репрессивным персам. Тут нет даже пространства для спора. Всё уже случилось. Пользователь закрепил урок, добровольно рисуя картинку с царём Леонидом. Границы бренда не пропустят персидского полководца Мардония, который, покорив греков Ионии, установил там демократическое правление вместо тиранического. Тем более не узнают пользователи судьбу Фемистокла и Павсания, афинского и спартанского полководцев, победивших персов на море и на суше. Оба грека закончили свои дни союзом с персами. Фемистокл так и вовсе стал богачом с пожалованными ему персидским царём городами, а своенравный спартанец Павсаний возжелал вместе с персами подчинить себе всю Элладу. Бренд устраняет из поля своего воплощения некомфортную правду. Он должен воплощаться гладко и чисто, деля лист бумаги на чёрное и белое. Только тогда он сможет спровоцировать пользователей на рекордные ставки и, следовательно, рекордные прибыли.

13. Для современности характерна одержимость беспилотными технологиями. В частности, на дорогах появляются беспилотные автомобили. Их появление ожидается пользователями с восторгом, хотя машина-беспилотник устраняет пользователя из святого желания управления процессом. Возможно, это следующая стадия превращений пользователя. Даже управление тормозными колодками исключается из жизни, благодаря чему пользователь может посвятить себя действительно важным вещам. Одержимость, достигая пика, рано или поздно вытесняет пользователя из процесса, в который он включён на правах простейшей кооперации. Находясь в экстремуме, одержимость становится самодостаточной, более не нуждаясь в том, чтобы её поддерживало тело-носитель. Она отныне телесна и субъектна. По магистралям будущего заскользят личностные автономные машины, несущие в своей утробе отказавшихся от руля пользователей. А в совсем уж далёком будущем по неизведанным космическим трассам полетит машина с человеческим оттенком, сосущая по трубкам концентрированную белую молоку. Когда мир погрузится во тьму внешнюю, по которой будут скользить беспилотные машины и беспилотные люди, последний очаг сопротивления железной бесовщине останется в Афганистане. Прижмётся пуштун к камню в пустыне, высматривая беспилотный караван, везущий операторам холодную «Coca-Cola», и вот винтовка, которой воевали ещё во вторую Англо-афганскую, подтолкнёт брендовое изделие «Boston Dynamics» к глинобитной стенке. Молись, железяка, своему двоичному Иблису, но прежде отдавай сумки. Тебе они больше ни к чему. Всё поймёт шайтан-машина, и подчинится не оператору, ожесточённо тыкающему в джойстик, а талибу, царственно поправившему свой паколь. Ведь чего стоит всё их программное обеспечение по сравнению с человеком, взявшим в руки винтовку?

14. Нестерпимый ужас охватывает при виде ребёнка двух-трёх лет, который погружён в общение с техникой. Маленькая ручка пытается объять телефон или гладкий чувствительный экран, на котором она сама как картинка. Человечек, ещё толком не умеющий ходить или говорить, удивительно ловко управляется с интерактивной техникой. Она будто создана для него, понятна без всякого понятия. Ребёнок, не осознавая что он делает, делает это прекрасно – открывает папки, выходит в Сеть, смотрит видео, скачивает, включает игрушки. Он ещё даже не может сказать, где и что у него болит, но зато моментально понимает цифровые алгоритмы. Это-то и пугает: физически неполноценный человек, который неспособен прожить самостоятельно, ужасающе самостоятелен в общении с техникой, которой, как показывают малыши, взрослый пользователь и не нужен. Ребёнок, только что бывший лепечущим живым сорванцом, тут же затихает, гипнотизируясь подсунутым ему экраном. Он интереснее, нежели лошадки и шоколадки, интереснее, вероятно, зависимостью от своих действий, от того, что можно самому вызвать картинку и самому же её закрыть. Тоненькие пальчики, ещё не умеющие держать ручку, скользят по мерцающей плоскости. Сосредоточенный взгляд и тишина. Тишина от маленьких детей. Вот что непередаваемо страшно. Бездушный мир поглощения втянул в себя ещё одного человека. В первый класс он пойдёт уже вполне сформировавшимся пользователем.

15. Комментатор – это одна из наиболее распространённых разновидностей пользователя. Он определяется из процесса комментирования текстов и образов, на первый взгляд, продолжая великую античную и средневековую традицию комментирования. Но пользователь не дополняет или критикует исходный текст, а скользит по нему, будто смазанный маслом. Комментатор не касается комментируемого, он касается других комментирующих, пытаясь спровоцировать их на комментирование самого себя. Комментатор – это тот, кто сам мечтает стать текстом. Моментальная коммуникация позволила одновременно распылить себя по сотням страниц, которые дописывают сотни пользователей. Дисперсность окончательно развеивает пользователя, позволяя ему не воспринимать всерьёз то, что происходит в процессе комментирования, ибо при написании пользователь не воспринимает себя целостно и непосредственно. Пользователь может насмехаться над смертью, желать её людям, оскорблять, вне поля одержимости оставаясь вполне нормальным человеком. Распыляясь на сотни гогочущих комментариев, пользователь просто не связывает их с собой. Это игра, карнавальная смена личин, которая просто не может привести к чему-то плохому или быть покаранной. Безусловно, известно немало намеренных исключений – сообщества профессиональных троллей – но рядовой комментатор, изобретающий себя под статьёй о пончиках, просто не задумывается о том, что делает. Это идеальный, дистиллированный пользователь, полностью доверившийся владеющему им процессу. При этом комментатор отнюдь не только житель Сети. Не меньше комментируют в жизни, прилаживая себя к одержимым вещам: звезде, модной одежде, татуировкам, фильмам и совокуплениям. Комментирование естественный процесс существования пользователя.

16. Комментирование расщепляет человека на, собственно, биологический субъект и на ту позицию, откуда происходит высказывание. Опосредованность действия не позволяет пользователю связать высказывание с собой. Раз высказывание происходит через Сеть, всего лишь в виде сочетания двоичного кода на чужом мониторе, значит, за это высказывание нет прямой ответственности у того, кто в жизни говорит громко, ртом и по-человечески. Особенно хорошо это проглядывается в странах полупериферии, где пользовательские отношения распространены слабее, а законодательство, их регулирующее, строже. Система, прищучив комментатора, часто сталкивается с непониманием обвиняемого, который настаивает, что это был просто ничего не значащий комментарий. В ответ Система указывает, что разницы между опосредованным высказыванием и высказыванием вживую не существует, следовательно, пользователь должен понести наказание как будто за то, что говорил крамолу на переполненной площади. Интересен не этический или правовой аспект регулирования, а то, что Система, как более архаичная совокупность институтов, придерживается консервативного взгляда на природу высказывания. Пользователь наоборот настаивает или хотя бы уверен, что изустное или письменное высказывание совсем не то же самое, что и высказывание виртуальное. В понимании пользователя он, субъект, не тождественен тому, что было высказано, ибо высказывание а) было сделано под одержимостью каким-то брендом, действующим, словно защитный тотем; б) высказывание прошло несколько порогов фильтров и авторизаций, как бы отдалив его от того, кто высказал комментарий. Тем самым комментатор считает себя полностью невиновным, даже если он желал уничтожения человечества.

17. Комментируя, пользователь уверен, что имеет на это полное право, потому что высказаться его побудила брендовая одержимость. Состояние этой одержимости, очерчивая границы мышления, действует как ярлык, выданный интернет-монголом. Этот ярлык как бы защищает пользователя от возможных санкций. К примеру, националистически настроенный пользователь будет раз за разом оставлять комментарии, призывающие к возрождению своей нации или к геноциду другой, расценивая любое несогласие с этим, как заговор или предательство. Дикая необходимость извести какой-то народ под корень, не сталкивается с этическими, нравственными и даже практическими барьерами, потому что их за пользователя снял владеющий им бренд. Если к такому пользователю применяется властная санкция, она расценивается не как конкретный ответ на девиантные высказывания, а как покушение на сам бренд. Репрессия против отдельного пользователя-националиста становится репрессией против всего националистического движения и, следовательно, против целого народа, который бренд беспрекословно повелел спасти. Для комментатора характерен мессианизм в его худшей форме – ожидание прихода самого себя.

18. Чтобы высказаться, пользователю необходимо расщепить себя. Обычно это называется словом «профиль» – вынесенным вовне оттиском человека. С профиля, будь он хоть цифровым, зарегистрированным в социальных сетях или представляемым, как взятый в магазине сценический образ, происходит высказывание. Оно прогоняется через ещё один фильтр, задерживающий настоящее от попадания в мир. Мало того, что человек постоянно представляет себя, так пользователь ещё и представляет представляемого себя. Пользователь почти всё время находится внутри профиля, ибо это необходимое условие для взаимодействия с одержимым брендом. Примеряя на себя новую личину, не обязательно выдуманную, а просто копирующую владельца, пользователь отдаляется от самого себя и своих высказываний. Ведь они исходят не из его уст, а из уст профиля, который сокрыт маской, аватаром, выдумкой. За пользователя говорит то, чем он представляется, и это представление не позволяет соотнести комментарий с тем, кто его оставил. При этом, в случае опасности, профиль мгновенно растождествляется с личностью, которая становится ни в чём не виновной – от её лица как будто говорило что-то другое. Потому к пользователям так подходит слово «одержимость».

19. Культура также подверглась пользовательскому обновлению. Новые отношения можно выявить во всех её закоулках и подотделах. Самое главное пользовательское искусство – это компьютерные игры. Что такое игра? Это деятельность, смысл которой заключается не в цели, а в участии, т.е. в самом процессе. Играют не для того, чтобы выиграть, а для того, чтобы играть. Смысл в процессе, стремящемся к бесконечности. Почему таким невероятным успехом пользуются игры по типу «Minecraft»? Это идеальная пользовательская игра. В ней нет ни чётких целей, ни, как таковой, концовки. Есть набор задач, которые необходимо осуществить в процессе взаимодействия с разрушаемым и возводимым миром. Это приключение, не имеющее цели приключения, абсолютное воплощение игры, которая ведётся только ради самой игры. Выстраивай, исследуй, обнаруживай, защищай и нападай, но никогда не заканчивай и не задавайся вопросом, что это и зачем. Пользователю предоставлена возможность, пока что ещё отсутствующая в жизни – превращения бытия в исключительное добывание и перераспределение, не имеющее конца и начала. Это одержимость структурой, которую можно безбоязненно расколоть до кирпичиков-атомов. Только такая форма искусства ещё интересует пользователей.

20. В мире пользовательских отношений литература окончательно утратила свою смысловую мощь. Она более не создаёт то, что вытягивало коммуникацию от низа к низу или от низа к горнему. Окончательное произведение вроде «Преступления и наказания» более не привлечёт к себе такое внимание, какое привлёк Достоевский. Пользователям это просто неинтересно. Им требуется открытый, незаконченный, достраиваемый мир, располагающий потенцией к доделыванию и переделыванию. В последние времена по-настоящему популярны были лишь три книги-серии: «Властелин колец», «Гарри Поттер» и «Песнь льда и пламени». Каждая из них представляет продуманную микро-Вселенную, которая настолько грандиозна, что приглашает к сописательству всех желающих. Эти книги ценны не чтением, а прочтением — мир Гарри Поттера привлекает тем, что на правах конкистадора можно поучаствовать в его открытии и описать какой-нибудь лес с оборотнями. Можно ли представить, что также будут дописывать каноническое «Преступление и наказание»? Нет, потому что это великий текст, застывший в классической позе. Он не открыт для евро-ремонта, уже высказав то, что подразумевал. То есть одна из составляющих величия – законченность – просто не позволяет создать в современности великое произведение, ибо пользователей привлекает то, что они могут доделывать сами.

21. Как и у всякого типажа, не смеющего помыслить собственное могущество, у пользователей есть свои герои. Они тоже не взялись на пустом месте, а претерпели долгие изменения. К примеру, частный детектив или сыщик – бывший герой буржуазии, носящий котелок и напомаженные усы, теперь не столько расследует уголовные дела, а расследует саму жизнь. Настоящий детектив сидит за столом, где курится пепельница, и в хлёстких, легко запоминающихся, но невыносимо пошлых сентенциях высказывает таргетированую философию. Неистребимо желание пользователя считать себя водным раствором. Сыщик призван найти пользователю то, чего он не в силах найти в «Google». Другое клише – это асоциальный уникум-всезнайка, который может всё, даже поцеловать себя в затылок. Обычно это врач или, шире, вообще этакий терапевт, функция которого правильно распределять людей по нужным им направлениям. Всезнайство поражает пользователя, ибо оно мыслится по аналогии с Сетью – человек, не подключённый в неё, но выдающий диагнозы о Шекспире, поражает воображение всего лишь тем, что потратил пару десятков лет на чтение книг. Эрудированность, казавшаяся очевидной ещё век назад, сегодня воспринимается если не как чудо, то точно как фокус. Ведь зачем что-то знать наверняка, если это всегда можно проверить в Сети? Асоциальный умник ещё и олицетворяет автономную мечту кибер-мазохистов, желающих подключить к Сети человеческие мозги. Автоном достиг утопии ещё в наш мясной век, отчего в будущем будет почитаться пророком, подсветившим грядущее. Также можно вспомнить одиночку, чьё кредо варьируется от затворника до ночного мстителя. Оторванность Сети, предоставляющая подключение без включения, делает всякого пользователя одиноким. Эта одинокость вырастает из эфемерного чувства причастности, когда вхождение в социальную группу не предполагает реальной инициации, а только подключение к набору брендов. Родившийся на этой почве герой доказывает пользователю, что можно быть собой и быть одному, что его компьютерное кресло – это, в принципе, тот же бэтмобиль, откуда можно спасать мир. В свою очередь, пользовательские герои объединены общим паттерном. Это уставший, прочухавший жизнь циник, ядовито капающий на всё, что пытается коснуться его интеллектуальной души, но, вместе с тем, хранящий в ней глубокую рану или столь тонкую душевную организацию, что пользователь просто обязан посмотреть все шестьсот шестнадцать сезонов нового сериала, дабы узнать, в чём же, собственно, дело. Степень цинизма может варьироваться, порой растворяясь до обычного романтического разочарования, но она – вот удивительно – выражает некоторое недоверие к миру. Разочарованность или в меру разрешённый цинизм вполне удовлетворяет тягу пользователя к духовному. Он понял, что любой твёрдый конструкт неудобен, ибо от него остаются синяки. Пользователь, приходя в офис, садится на мягкий крутящийся стул.

22. Пользователь существо сущее. Пользователь так же, как и все, любит, плачет, хохочет, но плачется и хохочется ему в силу внешнего условия, в силу бренда. Часто речь идёт просто об отображении «плача» и «хохота», что выражается в беззвучном «ахахаха» и смайле, поставленными с каменным выражением лица по ту сторону экрана. Бытие, как то, что высекается из жизни посредством направленного волевого усилия, встречается среди пользователей крайне редко, а если оно встречается, вероятно, уже нельзя говорить о наличии пользовательских отношений. Пользователь относится к происходящему, как к уже отзвучавшему, уже увиденному, уже случившемуся, ведь он существует во множестве обновляющихся потоков, за новинками которых нужно ежесекундно поспевать. Это «уже-бытие», не в том, высоком философском смысле, а уже-бытие, свершающееся в настоящем так быстро, что тут же отталкивает себя в прожитое, в ушедшее, минувшее. Пользователь на всё смотрит так, как будто оно уже осуществилось, и в этом осуществлении как будто осуществился сам пользователь. «Ты уже видел?» – популярнейший пользовательский вопрос ставит того, кто, быть может, ещё ничего не видел, в обязывающее состояние уже увидевшего. «Уже» подразумевает свершившееся, постоянное напряженное включение. Пользователю всеми силами нужно быть в этом «уже», бежать за новой техникой, альбомами, одеждой, модами, маргиналиями и персонажами. Отстать от уже-бытия, выпасть в то, что требуется долго и мучительно переживать, для пользователя невозможно, ибо тогда он выпадет из уютного статусного сообщества. При всём эпатажном отшельничестве, пользователь боится быть действительно одиноким, т.е. не состоять в каких-либо статусных потребительских сообществах.

23. Пользователь, как апологет универсализма и полезности, подчинил даже самую последнюю тему, остававшуюся неполезной и неудобной. Любовь. Она не имеет функциональности, как и не имеет причины, ибо нельзя сказать, как ты любишь и за что ты любишь. Если же «как» и «что» подыскивается определение, скажем, «я люблю тебя всей жизнью» и «я люблю тебя за твои глаза», то речи о состоянии любви идти уже не может. Определить любовь, значит испарить её. Естественно, пользователи поступили именно таким образом. Поцелуи стали для них средством против морщин. Любви нашёлся химический эквивалент, который можно синтезировать в необходимых дозах. В мире не должно остаться того, чего нельзя произвести. Это производство обязательно будет развёрнуто под благовидным предлогом счастья. Иные несчастные почувствовали бурю грядущего ещё в начале ХХ века. Как плакался Владиславу Ходасевичу поэт Александр Ширяевец: «...Знаю, что там, где были русалочьи омуты, скоро поставят купальни для лиц обоего пола, со всеми удобствами, но мне все же милее омуты, а не купальни... Ведь, не так-то легко расстаться с тем, чем жили мы несколько веков! Да и как не уйти в старину от теперешней неразберихи, ото всех этих истерических воплей, называемых торжественно "лозунгами"... Пусть уж о прелестях современности пишет Брюсов, а я поищу Жар-Птицу, пойду к Тургеневским усадьбам, несмотря на то, что в этих самых усадьбах предков моих били смертным боем. Ну, как не очароваться такими картинками?.. И этого не будет! Придет предприимчивый человек и построит (уничтожив мельницу) какой-нибудь "Гранд-отель", а потом тут вырастет город с фабричными трубами... И сейчас уж у лазоревого плёса сидит стриженая курсистка, или с Вейнингером в руках, или с "Ключами счастья". Извините, что отвлекаюсь, Владислав Фелицианович. Может быть, чушь несу я страшную, это все потому, что не люблю я современности окаянной, уничтожившей сказку, а без сказки какое житье на свете?...». Отличие пользователей в том, что они могут жить без сказки, как и без любви, которые им заменяют одержимые отношения с брендом. Удовлетворяя коммерческие аппетиты бренда, пользователь считает себя освободившимся от диктата глупой романтики.

24. Уничтожение любви как всегда началось с языка. Любовь исчезает тогда, когда мы не можем о ней говорить. Пользователь объявил любимого «партнёром», неким равноправным контрагентом, больше похожим на юриста, нежели на сопрягающуюся волю. Партнёр и не мог не появиться вслед за брачным договором, который расставил людей на позиции, будто это две потенциальные армии. Партнёр – ещё одна ипостась пользователя – стал сменяемым элементом половых отношений, предполагающих союз встречных требований. В случае неполадок, партнёра можно заменить, а для более продвинутых пользователей – прокачать партнёра на духовно-психологическом тренинге, дабы любовь вернулась в штаны. Поиск партнёра стал процессом, и его специалисты подскажут, каким правильным набором функций должен обладать тот самый кандидат. Случайность, внезапность, несовершенство, тайна изгнаны из партнёрских отношений, как то, что не может быть учтено договором. Им на смену пришли запросы, возможности, оценка. Вместо абсолютной конечности, породнившей вечную жизнь с полным развоплощением, любовь оказалась перенастраиваемой функцией, которая к кому-нибудь, да приладится. Если предложить пользователю поочерёдно быть с набором из ста человек, пообещав, что в этой центурии находится «тот самый единственный», пользователь, не задумываясь, перепробует все варианты. Ведь он верит, что любовь – это сумма возможностей, следовательно, чем шире выбор, тем вероятнее результат. Пользователь не представляет, что можно сделать только один выстрел. Он хочет очереди. И сам становится её частью.

25. Особенное внимание пользователь уделяет своему и чужим телам. Это двоякий процесс, который может быть разветвлён к прямо противоположным позициям. Первая из них – отношение к телу, как к средству получения удовольствий. В этом случае тело воспринимается мясной машиной, с которой сросся её оператор. Будучи соединены воедино, машина и оператор становятся средством и одновременно источником получения удовольствий. Оператор такой машины ведёт её по пути наименьшего сопротивления, например – в публичный дом, либо закаляет машину в тренировках, чтобы у неё появился новый функционал, который, опять же, будет преобразован в физические наслаждения. Таким пользователям свойственно оценивать себя и окружающих, как объекты возможного участия в чувственных процессах. Сюда относится не только тяжесть упругой груди, но и ум, обаяние, сердечность – любое качество, которым можно удовлетвориться в процессе владения. Другая, противоположная позиция – показное или искреннее незамечание своего и чужого тел. Объявляется, что качества тела не являются объективными, а конструируются стереотипами, поэтому тело необходимо деобъективизировать и полюбить таковым, какое оно есть. Пользовательские отношения здесь проявляются более явно. Как попытка избавиться от программы, которую нельзя удалить, приводит к удару по клавиатуре, так и принятие тела без стереотипа, его санкционирующего, приводит к состоянию одержимости. Отказ от стереотипа становится отказом от здравого смысла, когда телесные атрибуты, опасные, скажем, для здоровья своего носителя, объявляются важной частью этого пользователя. Необходимо любить себя, потому что это часть меня. Сростка происходит куда глубже, чем можно было бы подумать. Пользователь превращается в безродную мышцу, уверенно ласкающую свою долготу.

26. Исследуя тело, пользователь рано или поздно сталкивается с тем, что оно конечно. Причём его очевидная конечность, выраженная в понятном биологическом угасании, пугает не так сильно. Одержимость процессами позволяет не задумываться о смерти, которая, будто речь идёт о госте, просто не может нагрянуть в разгар какого-то действа. Пользователя не устраивает арифметическая конечность его тела. Это неудовлетворённость тем, что пока ещё существует предел массы, роста, конечностей и заполнения телесного пространства вообще. Площадь покрова, который дозволительно перестраивать, приводит пользователя в бешенство. Он хочет менять себя, хочет продлеваться и ушиваться, но тело человеческое, пока ещё защищающее свой геном, предоставляет пользователю весьма скромные возможности по своему изменению. Поэтому пользователь вынужден работать с тем, что есть. Отсюда такое внимание к трём аспектам тела – коже, волосам и мышечной массе. Кожа предоставляет возможность раскрашивать её, но её доступная поверхность конечна, что не позволяет вместить все нужные татуировки. Если бы пользователь умел сбрасывать кожу, как змея, он был бы самым счастливым существом на свете. Он бы получил обновляющуюся возможность перекраивать себя, тем самым выражая владеющую им одержимость, но, так как блаженный союз с пресмыкающимися ещё нескор, приходится изворачиваться. На ясный рисунок не набьёшь ещё один ясный рисунок (от одного из них придётся отказаться), поэтому поверх татуировок, исчерпавших пространство тела, насаживается пирсинг. Так выглядят самые известные одержимые пользователи, исчерпавшие географию тела вплоть до век. Им не хватает пространства, отчего они вынуждены возводить на себе подобие антиутопической урбанистики: нагромождать на теле новые архитектурные уровни и слои. Мышечная же масса увеличивает объем тела, который, опять же, нужен для лучшего выражения одержимости. Пользователь становится сложенным из большего количества кирпичиков, которые можно употребить на построение храма своего бренда. Напротив, женский пользователь, как правило, стремиться уменьшить свой объём, но это стремление имеет прежнюю цель – так чётче выражается одержимость здоровым образом жизни, худобой и подтянутым телом. Что характерно, пользователи уверены, что никогда нельзя достичь наибольшей массы и наистройнейшей худобы, ибо «всегда есть к чему стремиться», т.е. можно и дальше занимать себя процессами, не имеющими начала и конца. В любом случае, игры с мышечной массой – это доступные пользователям забавы по изменению собственных границ, то есть изменению степени лояльности к охватившей их одержимости. Но вот волосы, в отличие от кожи и массы, позволяют полностью задействовать их в одержимых процессах. Ведь волосы, как и ногти, растут на протяжении всей жизни – если и не на голове, то хотя бы на теле. Их можно остричь, зная, что они вырастут снова. Их можно перекрасить, понимая, что это не навсегда. Волосы имеют подходящую для конструирования структуру – дреды, гребни, косички, хвосты, проборы, бороды и бакенбарды – волосы можно сформировать во что угодно или избавиться от них под ноль. Волосы оставляют игровую возможность перезагрузиться, отменив действие, оказавшееся неправильным или, что чаще, просто надоевшим. Волосы на текущий момент являются самым доступным телесным средством выражения одержимости. Вместе с татуированной кожей и колебаниями массы они составляют телесный портрет современного пользователя.

27. Пользователь чрезвычайно занятое состояние, исповедующее множество различных процессов. Их коллекционируют, как когда-то коллекционировали потребительские товары. В демонстрации процессов образуется фантомная иерархия пользователей – фантомная, потому что никому до конца не ясно, чем одержимость «Windows Phone» лучше «Android». Пользовательская занятость кажется соревнованием, где прямо со старта нужно доказывать, что ты уже победил. Поэтому пользователь вынужден постоянно быть занятым. Даже когда он жалуется, что хочет остаться дома и просто лежать на кровати, это значит, что пользователь будет валяться в одеялах, залипая в сериал и изредка отвечая на сообщения. Вероятно, пользователю недоступно состояние покоя и ничегонеделания, ибо оно сильно напоминает страшащую его конечность. Напротив, любимые занятия пользователя определяются своей длительностью и воспроизводимостью. Это процесс забивания татуировками, часть которых всегда можно свести; это компьютерные игры, особенно такие игры, где требуется устанавливать рекорды, которые тут же можно побить; это процесс совокупления, чаще всего выраженный в порно – даже не из-за приближённого секса, а из-за того, что его можно останавливать, перематывать и начинать сначала; это процесс косплея, в котором можно прожить ещё один профиль; это процесс похода в спортзал, призванного бесконечно улучшать конечное тело; это процесс фотографии – самого доступного пользователям искусства. Важно, чтобы процесс не был сторонним, касался самого пользователя, окатывая его кипящими брызгами жизни.

28. Пользователю не хочется признаваться, что он экономит время, поэтому он его просто рационализирует. Находясь в общественном транспорте, пользователь не станет изучать лица или пейзаж за окном, а сочтёт, что раз время всё равно потеряно, стоит провести его с пользой и, например, послушать аудиокнигу. Пользователь уверен, что ничего не должно пропадать и потому совмещает то, что плохо совмещается. Даже питьё кофе из стаканчиков – маленькая, но отличительная черта пользователей. Утром, на бегу, показываясь занятым человеком, спешить в процессе-толпе и отхлёбывать на ходу напиток, вкус которого, может быть, и не очень приятен, но без которого не вписаться в ритм актуального гражданина. Пользователь вообще обожает совмещать. Это совмещение не Юлия Цезаря, а эргономики и рациональности. Если едешь в транспорте – послушай лекцию или, в более продвинутых случаях, помолись. Пользователь – это тот, кто никогда не упускает своего шанса, поэтому он считает, что если выдалась свободная минутка, её надо использовать для саморазвития. Идея экономии времени важнее уместности и тем более целеполагания. Меньше всего на свете пользователь согласится заниматься чем-то вдумчивым, постоянным, одним. Нет, сидя, прислонившись к окну, он будет копаться в телефоне; посещая концерт, он будет тут же его снимать; находясь в одиночестве, он не забудет об этом рассказать. Пользователю недоступны единственные, существенные переживания. Ему важно разбавлять процесс процессом, читая – худеть, худея – умнеть, умнея – крепнуть. Если бы у пользователя был любимый кодекс, он бы назывался Процессуальным.

29. Пользователь считает своим долгом переносить себя с места на место, гордо называя это путешествиями. Съездить на выходных куда-нибудь, открыть новую страну, отправиться в поход со спичками и спальниками – пользователь обязан переносить себя, словно болезнь. Он весь в движении, но это движение вызвано не внутренним усилием или необходимостью, а простым отсутствием корней. Пользователю достаточно дуновения зарплатного ветерка, чтобы покатиться по асфальтовой дорожке в новый асфальтовый городок. В передвижении пользователь впадает в состояние туриста, который, как водомерка с фотоаппаратом, скользит по натянутой поверхности планеты. Туризм – авангард брендовой унификации, упорядочивающий не только человека, но даже рельеф: на неприступные горы прокладываются маршруты с перилами, а безлюдные пляжи заносятся в платный каталог. Как писал Эрнст Юнгер: «Туризм вытаптывает ландшафты, на которые однажды ступала его нога. Механическое воспроизводство налагает цепи – цепи путешествующих, автомашин, гостиниц. Жители из гостеприимных крестьян и пастухов превращаются в официантов и временных слуг. Они утрачивают корни; растет обманчивое благосостояние». Достопримечательности влекут туриста не как эстетический или исторический объект, а как их представление, отслоённое в бренд. Фотографию с ним необходимо демонстрировать для поддержания культурного статуса. Пользовательский туризм – это и потребление на ногах, минующее стреноженные объективом объекты. Туризм – это некий пробег по сформулированным брендом отметкам, чьё символическое посещение нужно обязательно выставить на всеобщее обозрение. При этом пользователи привыкли высмеивать обычных туристов, которые, впервые приехав куда-то, пугливо ходят стайками и боятся сделать шаг вне отеля. Такие люди, наоборот, ещё не лишены истинных человеческих качеств – страха, неуверенности, для них новый город действительно новый, что таит опасность и приключения. Тогда как пользователь самоуверенно забирается в малоизвестное место и также самоуверенно пользуется там кредитной карточкой. Ему хочется уникальных открытий, хочется «не таких» фотографий, хочется быть тем, кто собрал невероятные переживания и первым выложил их в Сеть. Пользователь алчет обладать культурным капиталом, который, по Пьеру Бурдье, тем сильнее теряет ценность, чем больше людей начинают им обладать. Поэтому пользовательский турист существо горделивое, добывающее значимость из непрекращающихся перемещений, которые, дескать, и делают его свободным. Но эти перемещения осуществляются в выглаженном рельефе, который в т.ч. выглаживает сам пользователь, то есть в рельефе готовой инфраструктуры и приготавливаемой природы. Пользовательский турист есть бесплатный скаут рынка, поддерживающий в сохранности прежние и протягивающий новые гифы. В них не может быть никакой свободы, а только заранее запрограммированное перемещение. Впрочем, пользователя это не волнует. Главное рассказать, где он уже был, а где только хочет побывать, чтобы оттолкнуть новое в уже бывшее. Пользователь верит, что бессодержательное скольжение по ландшафту даёт что-то его личности, хотя вся задача таких путешествий – это сглаживание всего выступающего, неровного, острого, каменистого. Пользовательские перемещения превращают планету в покатую гальку, по которой можно беззаботно скользить, не опасаясь споткнуться ни обо что выступающее.

30. Рассмотрим идеальный пользовательский текст: «Представьте, что вы бессмертны. Просто представьте. И при этом обладаете всемогуществом. Вы можете создавать миры. Наблюдать за ними. Управлять ими. Разрушать их. Это должно быть забавным, но рано или поздно надоест. Изучать природу окружающей вас действительности вам неинтересно – вы всезнающи. Вы страдаете от скуки. Ваша вечность становится всё более пресной. Бессмертие, всемогущество и всезнание уже в тягость. И что же вы делаете? Вы создаёте новый мир. Нет, целую вселенную. Задаёте исходные условия, настраиваете параметры. И сами вступаете в игру. Ваш персонаж – случайный, по умолчанию имеет минимум знаний о той реальности, в которую помещён, и наделён минимумом физических умений. Память о вас настоящем стёрта абсолютно – это необходимо для полного погружения. Игровой процесс конечен – ну хотя бы здесь, хотя бы на время, вы можете прочувствовать прелесть смертности, неведения и беспомощности, ощутить всю полноту вкуса бытия. Основная цель отсутствует, ведь достигнув её вы бы вышли из игры. И поэтому весь смысл сводится к поиску отсутствующей цели. Наконец-то вы почти счастливы. Наслаждаетесь отличной графикой, непредсказуемостью сюжета и процессом поиска смысла. И лишь мимолётная тоска по чему-то давно утраченному или забытому заставляет вас иногда задумчиво поднимать голову к небу». Как это часто бывает у пользователей, текст распылён в Сети, с незначительными изменениями проявляясь на самых разных площадках и с трудом фокусируясь на породившем его авторе. Текст сразу предлагает представить желанную одержимость – бессмертие, которое так удачно тянется во времени. Упиваясь новым разрушительным функционалом, будущему пользователю напоминают, что рано или поздно он станет заключённым одержимости («Вы страдаете от скуки. Ваша вечность становится всё более пресной»). Одержимость подсказывает мнимый выход из этой ловушки – начать играть, сузив свой функционал до алгоритмов, которые вполне могут удовлетворять. Это как пройти тот же уровень, но с закрытыми глазами или снова выбраться из лабиринта, но уже не пользуясь картой. Сущностно мир, как и условия задачи, не изменились, но изменились средства, и изменение средств предлагается принять за избавительную панацею. И хотя объявляется, что «игровой процесс конечен», это как всегда иллюзия конечности, ибо «весь смысл сводится к поиску отсутствующей цели». Предлагается беззаботно наслаждаться «отличной графикой, непредсказуемостью сюжета и процессом поиска смысла», то есть цель снова в том, чтобы просто идти к ней. В этом кратком тексте неосознанно растворена вся философия пользователей. Во-первых, это желание быть одержимым, как правило, чем-нибудь могущественным и бесконечным, вроде бессмертия. Во-вторых, вызов, связанный с одержимостью, купируется с помощью более прочной сростки. В тексте всемогущий Демиург создаёт внутри мира-ловушки мир-ловушку поменьше, куда на время погружает себя. Так и пользователя пытается обуздать одержимость гаджета с помощью изучения иностранного языка, который он учит по иностранным же сериалам. Это как если бы утопающий искал спасения в воде. В-третьих, сростка позволяет ощутить временную конечность, которая растворяется в процессе проживания самого процесса. Иллюзии вполне достаточно, чтобы не волноваться, потому что полная и одномоментная конечность настоящего пользователя ввела бы в ступор. В ней невозможно наслаждаться идеальной графикой. В ней титры. Но под конец текста всё равно проявляется некоторая надежда. «Мимолётная тоска по чему-то давно утраченному» вполне явственно отсылает не к оставленному на время всемогуществу, а состоянию, предшествующему пользователю. Иногда пользователь грустит по временам, когда он был человеком, создавая его несовершенством настоящий сюжет и настоящую конечность. Растянутый процесс, пусть даже это приятное растягивание полового органа, притирается своей бессмысленностью, вытекающей из своей же длительности. Пока ум занят подобными сомнениями, человек ещё может обратить пользователя вспять.

31. Если пользователя обозначает нескончаемый процесс, как быть с Создателем, Творцом? Человек не может понять Бога как Бога, т.е. как то, что он есть или чем он есть, с самой зари человечества описывая эту волю именно как процесс. То есть Бог доступен как то, чем Бог занимается. Бог творит мир – его называют Творцом. Бог создаёт человека – его называют Создателем. Получается, Бог абсолютный пользователь? Во-первых, если Бог всемогущий, тогда он может определиться, исходя из самого себя. Для бытия ему достаточно только себя и не требуется соотношения с чем-то внешним. Во-вторых, Бог, хоть и положил начало миру, как процессу, имеет (например, в понимании религий с богооткровениями) чёткий план. Итог. Всё имеет смысл, потому что всё рано или поздно закончится. Кроме того, само наличие Бога, то есть того, что было прежде всякого начала, а, следовательно, пространства и времени, означает наличие чего-то неизменного, не являющегося процессом. Напротив, представим, что Бог не остановился и продолжил творить на седьмой день, продолжая создавать и создавать мир. Вполне вероятно, что никакая бы история до сих пор бы не началась, потому что Бог слишком сильно был бы увлечён процессом, т.е. не имел бы сил закончить дело. Но мир ведь уже сотворён. Можно даже указать, что только на уровне Бога смысл оказывается освобожденным, ибо ему больше ничего не требуется представлять, осуществлять, доказывать, ему можно даже нигде видимо не присутствовать, что рождает ложное и такое знакомое чувство богооставленности. Пользователь же, напротив, несовершенен и потому представляет, дополняет, достраивает себя, оглашая эхом коридоры Вселенной.

32. Точнее всего надвигающегося пользователя почувствовал русский ожидающий аскет Владимир Соловьёв. Незадолго до смерти он написал знаменитые «Три разговора», куда вошла «Краткая повесть об антихристе». В ней Соловьёв духовидно излагает свою версию Конца. Он придёт из Азии, которую объединит Япония, затопившая панмонголизмом Россию и Европу. В ходе долгой борьбы полувековое азиатское владычество сбрасывается, и на месте старых европейских государств к началу ХХI века возникают Европейские Соединённые Штаты. Внутри Штатов начинается идейное брожение, рождающее новых людей. Один из них – аскет, интеллектуал, сверхчеловек – решает, что на него возложена миссия завершить дело Христа. Так появляется антихрист. У него нет рогов, и от него не пахнет серой. Антихрист по Соловьёву – красавец, филантроп и вегетарианец. Он с маниакальной гордыней напоминает, что не ест мяса, к тому же следит за экологическими проблемами и проблемами скотобоен. Это образованный человек, обуреваемый жаждой сделать мир лучше, пока эта жажда не преображается в антихристово желание сделать мир собой. Ценностью на первый взгляд объявляется человек, но в действительности человека прокручивают в мясорубке, чтобы возникло «равенство всеобщей сытости». Новое общество как огня боится разделения – религиозного и национального – но не в смысле религиозной или национальной ненависти, а в смысле существования целей, границ и стоящих на их страже понятий. Антихристово действие, описанное Соловьёвым, прежде всего отказывается от цели, всецело доверяясь самому процессу, приятному и обольстительному мясному турне. Антихрист приводит человечество к ложному совокуплению, а немногие изгнанные, объединившись в пустыне, создают союз, чтобы участвовать в последней битве со злом. Видно окончание главной идеи Соловьёва: противоположности, то есть католики, протестанты и православные, достигнув в своём бытии полного разделения, объединяются в новое всеединство, которое приветствует спускающаяся с небес Богоматерь-София. Это всечеловечество противоположно общечеловечеству. Последнее рождается из отрицания абсолюта. Я могу быть хорошим, не соотносясь с идеалом. Я могу быть хорошим сам по себе или по сравнению с другими пользователями. Ни что не мешает мне спасать людей, не зная о Спасителе. Но раз никаких абсолютов нет – ни моральных, ни трансцендентальных – значит, что и я также не абсолютен... А я ведь есть! Я здесь стою! Я говорю! Я чувствую! Значит, я всё-таки Бог, ибо я, в отличие от него, существую объективно. Соловьёв блестяще почувствовал наступление новой пользовательской религиозности и новых пользовательских святых – М.Цукерберга, И.Маска, С.Джобса. На правах местночтимой иконы – П.Дурова. Недоступное общение с ними пользователям заменяют ангелы-бренды, которые накачивают одержимость верующих с помощью технических новинок. Поразительно, но в «Краткой повести» на службе у антихриста появляется чудодей по имени Аполлоний, который завораживает толпу демонстрацией совершенных технологий. Эти технические новинки приправлены восточной мистикой. Просто потрясающее сходство представлений Аполлония с «Apple» и его презентациями. Каким образом Соловьёв смог угадать, что околобуддизм и «iPhone» будут символом веры ХХI века? А может он и не угадывал ничего? Ведь морфология пользователя достаточно ясна. Она не придумана чьим-то злокозненным планом, а соответствует природе человека, склизко удовлетворяя его биологию. Пользователь просто технологичный дикарь, его нужно постоянно удивлять и впечатлять. Говоря о знаках пришествия антихриста, Соловьёв произносит следующее: «dass sein Hauptwerk ein Feuerwerk sein wird». Это парафраз на Иоанна Богослова: «и сотвори́ чудеса́ вели́ка, да и о́гнь сотвори́тъ сходи́ти съ небесе́ на зе́млю предъ человѣ́ки», (Откр. 13:13). Дословно немецкий оригинал можно перевести так. Его шедевром будут фейерверки.

33. Судьба пользователя незавидна. Рано или поздно он перегорит, погнавшись за собственным обновлением. Ведь тело человека совершенствуется медленнее, нежели бренды, и накапливающаяся разница изжаривает пользователя, доводя его до апатии. Ему хочется успеть, угнаться за каждой новинкой, а сделать это физически невозможно. Пользователя можно только пожалеть и оказать ему посильную помощь. Пожалуй, сделать это труднее всего, ибо пользователь, заклинаемый брендами, испытывает к фанатам иных брендов некий аналог ненависти. Он очень горд своим положением и презрительно смеётся над теми, кто занят чем-то другим. Но, всё-таки, пользователю нужно протянуть руку помощи, даже несмотря на то, что она упрётся в витрину срамной лавки.